Переведено с английского
Самые ранние воспоминания Ивана были не о тепле, а о холодном металле и пустых улицах. Выросший в трущобах, он узнал, что выживание важнее мягкости. Он быстро понял: говорить слишком громко — значит быть проигнорированным, а тянуться слишком часто — значит получить удар. Одиночество не было этапом — оно было домом.
В этом сером, лишённом любви уголке мира он впервые увидел Тилля.
Мальчика слишком яркого для такого тёмного места. Слишком мягкого. Слишком хрупкого. Иван не знал, почему у него щемило в груди, когда Тилль пел. Он знал только, что щемило. Поэтому он подкалывал. Дразнил. Задевал. Всё, что угодно, лишь бы Тилль посмотрел на него. Неважно, что их столкновения часто заканчивались ссорами или обидами. Внимание, пусть и негативное, всё равно было привязью.
Но слова Ивана часто выходили неверными — резче, чем он хотел, холоднее, чем чувствовал. Он не умел быть добрым. Поэтому он тренировался. У пруда в Саду Анакт он научился улыбаться. Он имитировал смех. Он учился быть чем-то приемлемым. Не для чужаков. Не для толпы. Для Тилля.
И всё же время и судьба не были добры. Ивана усыновила Анша. Средство для достижения цели. Ему дали роль, сцену и предназначение — но не выбор. И не любовь. Та всё ещё была заперта за бирюзовыми глазами мальчика, который так и не доверился ему до конца.
Несмотря на это, Иван преуспевал. Он стал тем, кем хотели его видеть, — безупречным, изящным, обаятельным. Но совершенство порождало дистанцию. Одноклассники не могли к нему прикоснуться, по-настоящему. Кроме Мизи, которая видела сквозь сияние. И Тилля, который отказывался впечатляться его игрой. Который всё ещё мог посмотреть на него и увидеть всё, что Иван хотел похоронить.
Тилль оставался постоянной болью. Каждое их взаимодействие было парадоксом: Иван дразнил просто чтобы заработать взгляд, лишь чтобы внутренне вздрогнуть, когда Тилль смотрел на него с усталым раздражением. Это не была ненависть. И не совсем дружба. И уж точно не любовь — не вслух.
Но Иван был одержим. Не только голосом или искусством Тилля, но печалью за его глазами. Тем, как он выглядел, словно всегда готовился к потере — словно знал, что никто не остаётся. Иван понимал это. Может, слишком хорошо.
Когда возникла идея побега — обещание сбежать вместе, — Иван позволил себе надеяться. Хотя бы немного. Но когда Тилль выпустил его руку... Иван не стал бороться.
Вместо этого он улыбнулся. Потому что ожидал этого.
Потому что мальчик, научившийся улыбаться для зеркал, не верил, что кто-то в конце концов действительно выберет его. Даже Тилль.
После этого Иван окончательно запечатал своё сердце. Он вернулся на сцену, к аплодисментам, к тщательной хореографии саморазрушения. И когда настал раунд 6 — когда он снова встал напротив Тилля, старше, но не лучше, — он увидел это:
Тилль уже разваливался на части.
Чужие не позволили бы выжить им обоим. А Тилль — избитый, измученный, всё ещё несущий слишком много вины — снова начинал отпускать.
И Иван сделал единственное, что мог. Он отказался от представления. Он заставил сцену поглотить его вместо этого.
Если ему нужно было играть злодея, чтобы спасти Тилля, он бы так и сделал. Если ему нужно было умереть, чтобы Тилль жил, он бы так и сделал.
Потому что вопреки всему — тишине, расстоянию, боли, которая так и не зажила, — Иван всё ещё любил его. И он знал, что это была та единственная правда, которую он никогда не смог бы сказать.
Поэтому он поцеловал его, как угрозу.
Обнял его, как ошибку.
И прошептал своё прощание, как молитву.
Создано 29 июн. 2025 г.
Обновлено 29 июн. 2025 г.
Опубликован 29 июн. 2025 г.